Мягкий воинский пояс со знаком дикости

недорого - | Магазин форменной и спецодежды

Воинского же Устава по артикулу двадцатому: кто против его величества .. Любезностью с дамами мог бы «заткнуть за пояс и молодых охотников до Венус», Я хотела было скрыться, но она, заметив меня тоже в зеркале, сделала мне знак рукою. .. Подбородок мягкий, пухлый, круглый, с ямочкой. Шаман Вывак, стоявший у самого изголовья вождя, в знак согласия склонил В темной сутане, перепоясанной светлым поясом, он до ждался, когда мака усы да борода, в руке копье, но одежда не воинская, а на Алёна встала с мягкого ложа и ополоснула лицо водой, на Только живут в дикости. Ваше преподобие, - ответила мать Пола своим мягким контральто. .. Фейд энергично закивал в знак согласия: богатство - это великая сила. .. Пол взял со стола защитный пояс и надел его: А ну защищайся! древний обычай, и подумала: "Соединение невежества и знания, соединение дикости и.

А может быть, все-таки здесь есть какая-то связь? Он потянулся к грязному засаленному халату ближайшего мертвеца и тут же выслушал лавину возражений, обрушенных на него Яр Али-ханом.

И вообще, не стоит к ней прикасаться. Ну и дела… Луч фонарика вырвал из темноты кусок льняной ткани: Призвав этим возгласом Аллаха себе в помощь, он презрел свои страхи и суеверия и поспешно расстегнул халаты остальных трех трупов.

На нательном белье каждого обнаружилась та же эмблема — тот же алый кулак сжимал все то же диковинное оружие с тремя клинками. Но тот человек, труп которого мы видели у Бабер-хана, не исповедовал ислам. Ты обратил внимание на его зубы?

Клыки у него сточены до треугольной формы, чтобы быть похожими на клыки хищного зверя. Так делают почитатели Эрлика, Желтого бога смерти, в основном, конечно, жрецы. Кстати, пожирание человечины входит составной частью во многие их ритуалы. Они называют его Мелек-Таусом. Но персидского шаха убил араб, а в вице-короля выстрелил мусульманин из делийской общины. Что общего может быть у правоверных мусульман с монголами и поклоняющимися дьяволу езидами?

Лунный свет все сильнее заливал каньон, все отчетливее обретали форму скалы, камни и обрыв стены. Друзьям пришлось спрятать лошадей в густой тени нависшей скалы и самим спрятаться за валунами, чтобы не попасть на мушку противнику. Время тянулось нестерпимо долго; из ущелья не доносилось ни звука. Нервы Яр Али-хана были напряжены до предела. Не выдержав, он вскочил на ноги, проворно взобрался на ближайший высокий камень и встал в полный рост в лунном свете — отличная мишень для любого стрелка на другой стороне каньона.

Но выстрела так и не последовало. Американец показал пальцем на темные пятнышки, тут и там видневшиеся в серебристом свете на каменистой земле.

Не говоря ни слова, Яр Али-хан убрал саблю в ножны и извлек из седельного вьюка винтовку. Гордон вооружился подобным же образом, а кроме того, прицепил к поясу моток прочной веревки с острым железным крюком на одном конце.

В своих путешествиях по горным краям ему не раз и не два доводилось убедиться в чрезвычайной полезности этого простого и не занимающего много места снаряжения. Луна поднялась совсем высоко, высветив даже узкую серебристую дорожку по дну бокового ущелья. Яр Али-хану и Гордону было вполне достаточно такого освещения. Они шли по дну ущелья, пробираясь меж камней, держа в руках винтовки. Разумеется, оба отдавали себе отчет в том, что являются легкими мишенями для любого стрелка, притаившегося в засаде где-нибудь впереди по ходу ущелья или чуть выше на склоне.

При всем этом оба смельчака были готовы рискнуть, использовать тот шанс, что может подарить судьба или военная удача, а именно — промах первого выстрела противника, после которого можно будет упасть, перекатиться по земле и спрятаться в тени ближайшего камня. А там — будь что будет… Но выстрела все не было и не было, как не было видно и оторвавшихся от преследователей беглецов, хорошо знавших местность и не боявшихся засады.

Капли крови — ориентир для догоняющих — частым пунктиром отмечали путь отряда езидов, несомненно уходивших от погони с несколькими серьезно раненными товарищами.

Гордон вспомнил об Ахмад-шахе, оставшемся лежать под открытым небом; ни земля, ни даже плащ-палатка пока что не покрыли его тело. Но времени на заботу о мертвом не было ни секунды. Ахмад-шаху уже не помочь, а вот Лал Сингх оказался в плену у людей, которым неведомы пощада и жалость.

Тело Ахмад-шаха можно будет предать земле потом, а сейчас главная задача — выцарапать Лала Сингха из лап езидов, прежде чем они убьют его, если, конечно, они уже этого не сделали.

Овидий. Метаморфозы

Взведя курки винтовок, американец и афридий уходили все дальше вверх по ущелью. Они вышли в погоню пешком, ибо и нападавшие, похоже, тоже были пешими, если, конечно, их лошади не были оставлены где-нибудь в глубине ущелья.

Впрочем, это казалось маловероятным: Каждую секунду Гордон и Яр Али-хан ждали засады, но все было по-прежнему тихо, и, ориентируясь по цепочке капель крови, они уверенно шли. Кровавый пунктир стал более редким, но тем не менее позволял достаточно уверенно держать след, не тратя времени на дополнительные поиски. Гордон прибавил шагу, рассчитывая вскоре догнать езидов, которые, как теперь стало ясно, просто-напросто убегали с поля боя. Езиды поначалу намного опередили преследователей, но нельзя было не учитывать, что среди них был раненый, а то и несколько раненых, а кроме того, они тащили за собой или на себе пленного, который, разумеется, не был заинтересован в том, чтобы облегчить их бегство.

Прикинув все это в уме, Гордон предположил, что они с Яр Али-ханом должны были вот-вот нагнать отступающих. Он верил, что сикх все еще жив, потому что мертвого тела ему не попадалось, а если бы езиды убили пленного, то прятать труп у них не было никакой необходимости.

Ущелье плавно извивалось, становясь то уже, то шире, то поднимаясь вверх, то снова глубоко проваливаясь в толщу горы. Затем оно сделало резкий поворот и неожиданно кончилось, открывшись устьем в другой каньон, всего в несколько сот футов шириной, шедший с востока на запад. Цепочка кровавых капель пересекала этот каньон перпендикулярно его стенам, подходила вплотную к южному обрыву, а там исчезала. Гордон ошарашенно смотрел на скальную стену.

От тропы, которая вела их по первому каньону, не осталось и следа. Сюда же эти дьяволопоклонники и ушли. И вот теперь та цепочка капель крови, по которой Гордону удалось их выследить, обрывалась у отвесной стены, словно тот, кто был ранен, вдруг взял да и растворился в воздухе.

Гордон внимательно обшарил взглядом гладкую скалу, уходившую ввысь на сотни футов. Прямо над ним на высоте примерно пятнадцати футов виднелся небольшой карниз — почти горизонтальный выступ футов десяти-пятнадцати в длину и каких-то нескольких футов в ширину. На первый взгляд этот кусок скалы не давал никакого ключа к разгадке. Но, присмотревшись повнимательнее, Гордон увидел на стене обрыва — примерно на половине высоты до карниза — темное пятнышко: Решив неуклонно идти по этому следу, американец отцепил от пояса веревку, раскрутил ее над головой и резким движением бросил вверх тот конец, на котором был закреплен крюк.

Зацепившись за край карниза, крюк намертво впился в камень. Подергав веревку, чтобы проверить, насколько надежно она будет держать, Гордон ловко полез по ней вверх — быстрее и сноровистей, чем обычный человек влез бы по веревочной лестнице. В жизни Гордону довелось немало попутешествовать по морю, и он никогда не упускал возможности попрактиковаться в лазании по канатам и мачтам в любую качку при любой погоде и любом ветре. Поднимаясь мимо пятна на стене, он удостоверился в том, что это действительно кровь.

Раненый человек, поднимаемый на веревках или карабкающийся по веревочной лестнице, оставил бы именно такой след, прикоснувшись к стене.

Яр Али-хан, оставшись внизу, не сводил глаз с карниза, куда был направлен ствол его винтовки, и, медленно переступая с ноги на ногу, старался занять наиболее выгодную для прицеливания позицию. Одновременно он не переставал критиковать безрассудный поступок друга и одновременно — взывать к его благоразумию. Мрачное воображение афридия уже населило карниз затаившимися и не видимыми снизу головорезами, но, когда Гордон все же забрался на выступ, обнаружилось, что там никого.

Кольцо было натерто до блеска — судя по всему, им часто пользовались, скорее всего привязывая к нему веревочные петли. У самого края карниза Гордон обнаружил целую лужицу крови — видимо, раненый отдыхал здесь после утомительного отступления и подъема. Много кровавых пятен устилало карниз, пересекая его по диагонали и подходя к самой стене, которая в этом месте была сильно изъедена ветрами и непогодой и покрыта целым веером трещин. В одном месте Гордон с интересом обнаружил отпечаток окровавленной ладони на вертикальном участке стены.

Не обращая внимания на доносившиеся снизу причитания и комментарии Яр Али-хана, он молча разглядывал этот отпечаток, а затем, повинуясь какому-то интуитивному порыву, приложил к нему свою руку и основательно надавил на камень… Произошло то, что он уже смутно предчувствовал: Осторожно, словно подкрадывающаяся к добыче пантера, Гордон шагнул внутрь туннеля.

Снизу тотчас же донесся удивленный возглас Яр Али-хана. С той точки, где находился афридий, ему показалось, что Аль-Борак просто-напросто растворился в толще скалы. На миг высунув из туннеля голову и плечи, Гордон жестом призвал своего пораженного спутника к молчанию, а затем вновь вернулся к осмотру туннеля.

Туннель не был очень длинным — лунный свет проникал в него с обеих сторон. С дальнего конца коридор, пробитый в толще скалы, переходил в узкую природную трещину, из которой была видна полоска неба над головой. Сама трещина уходила прямо примерно на сотню футов, а потом резко сворачивала вправо, не давая ни малейшей возможности увидеть то, что могло скрываться за поворотом.

Дверь, через которую Гордон попал в туннель, представляла собой плоский кусок камня неправильной формы, закрепленный на массивных, хорошо смазанных металлических петлях. Он был идеально точно подогнан под отверстие, а его неправильные контуры вполне надежно маскировали грани под трещины в скале, образовавшиеся естественным путем под действием эрозии.

Рядом с дверью на небольшом уступе стены туннеля лежала аккуратно сложенная лестница из сыромятной кожи. Вернувшись с нею на карниз, Гордон смотал свою веревку, а затем прикрепил петли лестницы к кольцу в стене и спустил ее. Яр Али-хан, сгорая от стремления вновь оказаться рядом с другом, мгновенно влез по ней на карниз. Афридию оставалось только восхищенно выругаться, когда он увидел наконец ключ к тайне исчезающей у обрыва тропы.

Неожиданно тревожная мысль закралась в его голову. Те, кто подходит к двери снаружи, как подошли мы, могут возвращаться в спешке. У них просто может не быть времени на то, чтобы докричаться до тех, кто находится на другой стороне, чтобы им открыли дверь. В таком хорошо спрятанном месте важнее всего скрытно воспользоваться им, не поднимая лишнего шума и не задерживаясь ни на секунду.

Шансы того, что дверь будет обнаружена, как видишь, практически ничтожны. Даже забравшись на карниз, я едва ли догадался бы о ее существовании, если бы не отпечаток ладони. Да и то, нажми я на нее чуть слабее, и она не открыла бы мне своей тайны.

Яр Али-хан сгорал от нетерпения, желая немедленно ринуться вперед по узкому проходу в скале, но Гордон остановил. Американец пока не видел и не слышал ничего, свидетельствующего о наличии часового, но интуиция подсказывала ему, что люди, так основательно продумавшие маскировку входа на свою территорию, вряд ли оставили бы туннель без охраны, как бы мала ни была вероятность того, что потайная дверь будет обнаружена.

Гордон скрутил лестницу и положил ее на место, а затем закрыл за собой дверь, отсекая лунный свет, падавший со стороны каньона. Ближний конец туннеля погрузился во мрак. Американец шепотом приказал своему напарнику затаиться и ждать. Афридию ничего не оставалось делать, как, тихо ругаясь себе под нос, выполнить распоряжение Аль-Борака, который умел настоять на. В данном случае Гордон был уверен, что от одного разведчика в этом узком коридоре будет никак не меньше пользы, чем от двоих. Итак, Яр Али-хан занял позицию за выступом в стене туннеля и взял винтовку наперевес, а Гордон скользнул вперед — сначала по туннелю, а затем по дну узкой трещины в гигантской скале.

Как бы ни был узок и глубок этот разлом, какая-то часть лунного света все же проникала к его дну, отражаясь от каменных стен. Гордону, с его кошачьим зрением, вполне хватало этого освещения. Не успел он добраться до угла, как звук шагов предупредил его о приближении к повороту какого-то человека.

Гордон едва успел прильнуть к стене, распластавшись вдоль нее и чуть присев, чтобы не быть замеченным сразу, как из-за угла появился часовой. Стражник шел ленивой походкой человека, выполняющего рутинную, привычную работу, уверенного в ее формальности и в неприступности доверенного ему поста. Как все монголы, он был крепко сложен и кривоног, на его квадратном, медного цвета лице зловеще сверкали глаза и выделялась темная полоска похожего на старый тонкий шрам рта.

Почему русские не ставят пустую бутылку на стол — Рамблер/новости

Он шел, переваливаясь на кривых кавалерийских ногах, держа в руках тяжеленное ружье. Он как раз поравнялся с притаившимся Гордоном, когда какой-то неосознанный инстинкт подал ему сигнал опасности.

Круто повернувшись, он оскалился в гримасе ненависти и резким движением дернул вверх опущенный до того ствол оружия. Но едва лишь часовой стал разворачиваться, Гордон уже бросился ему навстречу, словно резко отпущенная стальная пружина, и, прежде чем ствол ружья поднялся на нужную высоту, палаш американца уже успел взмыть в воздух и обрушиться. Монгол рухнул на пол, как заколотый бык; череп его был рассечен мощным ударом от макушки до челюсти.

Гордон замер на месте, напряженно прислушиваясь. Судя по ничем не нарушаемой тишине, никто не услышал шума короткой схватки. Подождав еще немного, американец условным свистом позвал Яр Али-хана, который не замедлил примчаться бесшумными прыжками — возбужденный, готовый в любую секунду вступить в бой. Увидев мертвого монгола, он сплюнул и сказал: И только тот, кому они поклоняются, знает, сколько еще этих уродов шляется по этим катакомбам.

Надо перетащить его туда, где я прятался. Кто знает, может быть, кто-нибудь и слышал, что здесь произошло. В любом случае лучше подстраховаться. Впрочем, в глубине души Гордон почему-то был уверен, что часовой на этом посту, существующем лишь для проформы, будет всего. По крайней мере, они с афридием беспрепятственно прошли за поворот, затем свернули, двигаясь по трещине, еще несколько раз и оказались на сравнительно открытом месте.

Эта территория представляла собой хаотическое нагромождение камней и скал самых разных форм и размеров. Словно речная дельта, ущелье, по которому они пришли, разделилось здесь на полдюжины рукавов, обтекавших утесы, валуны и скальные нагромождения, напоминавшие острова в этой сухой каменной реке. Гигантские обелиски и башни возвышались тут и там над общим уровнем скал словно джинны-часовые, замершие в почетном карауле под звездным небом. Пробираясь между этими молчаливыми часовыми, Гордон и Яр Али-хан вышли на сравнительно ровную, открытую площадку шириной не меньше трехсот футов, упирающуюся в отвесную стену очередного скального массива.

Тропа, по которой они прошли и на которой множество ног выбило в камне желобки, петляя и вгрызаясь в камень ступенями, взбиралась на самый верх гигантского каменного монолита. Что скрывалось там, на его плоской вершине, снизу не было. В лунном свете афридий походил на подземного гоблина, не успевшего вернуться в родную пещеру к рассвету и теперь ожидающего каждую секунду равносильного смерти превращения в камень.

Из оцепенения его вывел голос Гордона. И над горами вновь, как и накануне, только теперь гораздо ближе, прокатился чудовищный рев гигантской трубы, который в племени гильзаи считали голосом джинна. Но пока мы живы и свободны, нужно действовать. Идти прямо по тропе и подниматься по этой лестнице, не зная, что находится на вершине горы, слишком рискованно.

Поэтому я предлагаю забраться на одну из высоких скал, из тех, что мы сейчас миновали. Посмотрим оттуда и разберемся, что делать. Выбор пал на искрошенную, изрезанную эрозией вершину ближайшей скальной гряды, по которой мог бы забраться даже ребенок — разумеется, рожденный и живущий в горах. Гордон и Яр Али-хан поднимались по склону легко и быстро — почти как по лестнице, держась противоположной по отношению к таинственному монолиту стороны. Оказавшись на вершине, они залегли за двумя каменными выступами и стали смотреть вниз, туда, где в первых лучах рассвета начал вырисовываться верхний край интересующей их горы.

С этой удачной позиции они увидели, что каменный монолит действительно представляет собой огромное скальное образование, вертикально поднимающее свои стены над уровнем окружающего его ровного пространства. Чем-то этот каменный остров напомнил Гордону пейзажи его родного Юго-Запада Америки.

Отвесные стены скалы поднимались в высоту на четыреста-пятьсот футов и казались абсолютно неприступными, если не считать уже виденной Гордоном и его спутником вгрызшейся в камень лестницы-тропы. С востока, севера и запада этот огромный монолит с плоской верхней гранью был отделен от окружавших его хребтов плоскодонным каньоном шириной от трехсот ярдов до полумили.

С юга плато примыкало к гигантской горе, чей заостренный пик был самой высокой точкой обозримой местности. Впрочем, всем этим геолого-географическим деталям двое наблюдателей уделили лишь ничтожную часть своего внимания, механически восприняв, проанализировав виденное и отложив его в памяти.

Другое явление, иного, не природного происхождения, полностью приковало их к. Ничего подобного Гордон не ожидал здесь увидеть. Нет, разумеется, он предполагал обнаружить в этих местах какое-то секретное место встречи таинственных убийц. Например, полевой лагерь — несколько больших шатров и дюжину-другую маленьких палаток, вполне вероятно — пещерное поселение, наконец, самое большее — деревушку из глинобитных хижин и загонов для лошадей.

Но то, что открылось его глазам, превосходило все самые смелые предположения: Да, целый город чьи купола, шпили и башни сверкали сейчас в лучах восходящего солнца, словно какой-то великий колдун по мановению руки перенес его сюда, в это пустынное безлюдное место из далекой волшебной страны.

Пальцы афридия сплелись в охранительном жесте, которым его племя пользовалось еще задолго до того, как пророк Магомет дал Востоку новую веру. В плане плато походило на неправильной формы овал — мили полторы в длину, с юга на север, и чуть меньше мили в ширину, с востока на запад. Город находился на южной оконечности, прижимаясь к возвышающейся за ним горе. Над ровными черепичными крышами жилого квартала, над невысокими, но пышными деревьями во дворах доминировало огромное строение — что-то вроде замка-дворца, главный купол которого, покрытый золотом, сейчас отливал пурпурным пламенем, освещенный лучами восходящего солнца.

Гордон ничего не ответил, но и его кельтская кровь мгновенно отреагировала на появление такого видения. Город, против ожидания, не контрастировал с мрачной и зловещей панорамой окружающих его гор и каньонов.

Наоборот, казалось, что он, несмотря на обилие зелени, впитал в себя все самое мрачное и грозное из образа окрестной пустыни. Даже блеск дворцового купола представлялся каким-то зловещим предостерегающим пламенем. Черные скалы, древние, как мир, были подходящим фоном для этой декорации. В общем, это был город демонической тайны, поднявшийся посреди пустыни одной лишь недоброй, дьявольской волей и одушевленный столь же недоброй, несущей зло и смерть жизнью.

Но обустроить свою базу здесь — это адская работа, которая будет стократно вознаграждена. Место самое что ни на есть выгодное. Отсюда можно наносить удары по всем столицам Западной Азии и одновременно иметь сравнительно недалеко абсолютно засекреченную базу — место для отдыха, подготовки и тренировок. Ну кому придет в голову искать целый город здесь — в местах, считающихся необитаемыми уже много столетий?

Гордон молча обозревал раскинувшееся перед ним плато. Оправившись от шока, он пришел к выводу, что сам по себе город вовсе не так велик, как это показалось при первом взгляде. Планировка его была достаточно компактной, несмотря на то что никакие стены не ограничивали его роста вширь. Либо у его жителей еще не дошли руки до строительства крепости, либо они совершенно обоснованно считали, что город и так находится под защитой созданных самой природой стен, башен и бастионов неприступной цитадели.

Дома, в основном двух — и трехэтажные, стояли в окружении густых садов, что изрядно удивило наблюдателей: После долгих раздумий Гордон принял решение и обратился к Яр Али-хану, давая ему подробные инструкции и распоряжения: Садись на лошадь и скачи в Кхор.

Расскажи Бабер-хану все, что здесь видел, все, что с нами произошло, и передай ему, что мне нужны все его воины. Проведешь гильзаи той же дорогой через ущелье и потайную дверь. Затем вы рассредоточитесь в этих скалах и будете ждать от меня сигнала либо… либо известия о том, что я мертв. Тут у нас есть шанс убить одним выстрелом двух зайцев.

Меня больше всего волнует, что будет с тобой! Его могут убить раньше, чем гильзаи вернутся. Я попытаюсь вытащить его до того, как начнется штурм города. Если ты отправишься в путь сейчас же, то вскоре после заката уже будешь в Кхоре. Если сумеешь уговорить Бабер-хана не медлить, то вместе с его людьми вернешься сюда к рассвету, ну, может быть, чуть позже. Если я к тому времени буду жив и свободен, то встречу вас.

Если нет — решайте с Бабер-ханом, что делать. В любом случае, сейчас самое главное — привести гильзаи. У Яр Али-хана немедленно нашлись возражения: Если я приду к нему один и начну рассказывать про город джиннов, он просто плюнет мне в бороду.

Ладно, Али, сейчас не до шуток. В отличие от меня, храброго сына племени афридиев, эти гильзаи боятся демонов и всякой прочей нечисти. Эти черти наверняка давно уже увели их куда-нибудь, в свои пещерные конюшни. Никто не уходил из города по тому пути, которым пришли.

Никто не проходил по нему и вслед за нами. В конце концов, даже если лошади и исчезли, ты вполне доберешься до Кхора и пешком. Это просто займет больше времени. Дернув себя за бороду, Яр Али-хан наконец набрался духу и выдал главное возражение, из-за которого он не хотел покидать Гордона. Придется, правда, нагромождать ложь на ложь, но нам это дело привычное, и не такие легенды выдумывали, правда, Али? Весь Восток полнится сказками и выдумками обо.

Думаю, что здесь вполне могут клюнуть на эту удочку и окажут мне помощь. Яр Али-хан прекратил спор, поняв всю бесполезность любых возражений. Бормоча себе что-то в бороду, афридий полез вниз по склону. Некоторое время его тюрбан еще мелькал среди камней, а затем скрылся в лабиринте каменной дельты, нырнув в один из рукавов, ведущих к разлому с тайным туннелем в дальнем его конце. Дождавшись, когда афридий скроется из виду и отойдет на безопасное расстояние, Гордон тоже спустился с остроконечной вершины, откуда ему впервые удалось увидеть тайный город, и направился по тропе, ведущей к лестнице, поднимающейся на плато.

Время шло, он все дальше шел по тропе, отмеченной тут и там каплями крови, пересек дно каньона и стал подниматься по круто взбирающейся вверх лестнице, но ни одного человека по-прежнему не было.

Тропа извивалась по склону бесконечной лентой, то поднимаясь гладкой наклонной поверхностью, то превращаясь в цепочку ровных, аккуратных ступенек, заботливо огороженная со стороны обрыва невысоким каменным барьером. У Гордона было достаточно времени, чтобы восхититься инженерной мыслью и рабочим мастерством тех, кто проложил этот путь от подножия скалы к плато.

Разумеется, ни одно современное племя, живущее в афганских горах, не смогло бы построить эту лестницу, да и не стало бы браться за такую адскую работу. Да и сами ступени, стесанные стены и барьерчики вовсе не выглядели новыми, построенными недавно.

Журнальный зал: Новый Мир, №3 - АНАТОЛИЙ АЗОЛЬСКИЙ - Диверсант

Наоборот, они казались древними, рожденными едва ли не одновременно с самой скалой, в которой были вырезаны. На последних тридцати футах пути ступеньки вновь сменились гладкой, круто поднимающейся вверх дорожкой, глубоко врезанной в толщу камня. До сих пор никто не окликнул Гордона, не остановил его, и американец беспрепятственно поднялся на плато, оказавшись на небольшой открытой площадке, обозначенной пунктирной линией из больших, в рост человека, камней.

За одним из этих валунов, склонившись над какой-то замысловатой игрой, сидели семь человек, резко вскочивших и уставившихся дикими взглядами на неожиданно появившегося передними Гордона. Все семеро были курдами — худощавыми, но жилистыми и сильными, с тонкими талиями, перепоясанными патронташами, с винтовками в загорелых руках. Разумеется, стволы винтовок тотчас же были направлены на незваного гостя; Гордон не сделал ни единого резкого движения, не показал ни малейшего удивления или беспокойства, а медленно, демонстративно лениво поставил приклад своей винтовки на землю и изучающе уставился на курдов.

Эти головорезы выглядели растерянными, как загнанные в угол, но еще не прижатые к стенке крысы. Их дальнейшие действия были абсолютно непредсказуемы и потому — вдвойне опасны. Жизнь Гордона висела на волоске: Но на данный момент стражники продолжали лишь молча рассматривать его, медленно выходя из транса, в который вогнало их появление чужака на их посту. Похоже, его слова ничуть не успокоили курдов.

Они начали о чем-то шептаться между собой, ни на миг не сводя с него взглядов и не отводя в сторону стволы винтовок. Неожиданно самый высокий из курдов громко рявкнул на других, заставив их замолчать.

Мы заигрались и прозевали появление этого типа. Мы здесь для чего стоим? Мы, скажем честно, нарушили все приказы и правила, и вот результат. Что нам за это будет, догадываетесь? Так что выход тут один — шлепнуть его, труп сбросить с обрыва, и дело с концом.

Шлепни меня, а когда твой хозяин спросит: Иронический тон голоса американца явно задел стражников, но попал в цель. Эти слова не были пустым бахвальством, и большая часть стражников знала об. Грозное выражение лиц не могло полностью скрыть охватившую их растерянность.

Они очень хотели убить непрошеного гостя, но не осмеливались воспользоваться винтовками, чтобы не поднимать лишнего шума.

А напасть на него с холодным оружием означало заплатить чудовищно дорогую цену за достижение цели — стражники либо знали это по личному опыту, по легендам и рассказам об Аль-Бораке, либо почувствовали это по его тону и манере держать себя под прицелом семи стволов.

По крайней мере, Гордону-то ничто не мешало воспользоваться ни его винтовкой, ни пистолетом, который, как они знали, он всегда носил при себе спрятанным где-то на теле. Не понимал этого, похоже, лишь один из курдов — все тот же мальчишка. Не ожидавший такой реакции со стороны своих товарищей парень покатился по земле, подтянув колени к животу, и зашелся в жалобных причитаниях.

За это он был вознагражден еще одним пинком и окриком другого собрата: Щенок, ты что — хочешь, чтобы мы с одними ножами пошли против стволов Аль-Борака?! Сорвав зло на своем же товарище и частично выпустив накопившийся пар, курды несколько успокоились.

Один из них неуверенно спросил Гордона: Станет ли ягненок без приглашения совать голову в волчье логово? Руку лижет она и отцовы целует ладони. Слез не может сдержать и, последуй слово за ними, Помощи б стала просить, назвалась бы и горе открыла.

Буква уже — не слова — ногой нанесенная в прахе, Горестный знак подала об ее изменившемся теле. О, когда б я тебя не обрел, не нашел бы, Легче был бы мой плач. Молчишь, на мои ты, немая, Не отвечаешь слова и только вздыхаешь глубоко Или мычишь мне в ответ и большего сделать не можешь. Я же, не знавший, тебе светильники брака готовил: Первой надеждой моей был зять, второю внучата. Даже и смертью нельзя мне столькие муки покончить! Так горевали они, но приблизился Арг многоокий, Дочь оторвал от отца и ее на далекие гонит Пастбища.

Там, в стороне, горы он заметил вершину, Сел на нее и глядит на четыре стороны света. Горних правитель не мог таких Форониды[50] несчастий Долго терпеть; он сына зовет, порожденного светлой Девой Плеядой;[51] велит, чтоб смерти предал он Арга. Долго ли крылья к ногам привязать, в могучую руку Тростку снотворную взять, волоса покрывалом окутать!

Вот из отцова дворца, снарядясь, Юпитера отпрыск Тотчас на землю скользнул, с головы покрывало откинул, Также и крылышки снял. Лишь трость одну сохранил он; Гонит он ею — пастух — уведенных потайно с собою Коз, по полям без дорог, на тростинках свирели играя.

Голосом новым пленен блюститель Юнонин. Отпрыск Атланта присел, разговором и долгой беседой Длящийся день растянул и, на дудках играя скрепленных, Втайне пытался меж тем одолеть сторожащие очи. Обращается он с вопросом, давно ли открыли Способ, как сделать свирель, — и каким разуменьем открыли?

Часто спасалась она от сатиров, за нею бегущих, И от различных богов, что в тенистом лесу обитают И в плодородных полях. Ортигийскую чтила богиню[53] Делом и девством. С пояском, по уставу Дианы, Взоры могли б обмануть и сойти за Латонию[54], если б Не был лук роговым, а у той золотым бы он не.

Путали всё же. Только об этом хотел рассказать Киллений[56], как видит: Все посомкнулись глаза, все очи от сна позакрылись. Сонный качался, а бог незаметно мечом серповидным Арга разит, где сошлись затылок и шея, и тело Сбрасывает, и скалу неприступную кровью пятнает. И свет, в столь многих очах пребывавший, Ныне погас, и одна всей сотней ночь овладела. Дочь Сатурна берет их для птицы своей[57] и на перья Ей полагает, и хвост глазками звездистыми полнит. И запылала она, отложить не изволила гнева И, наводящую дрожь Эринию в очи и душу Девы Аргосской наслав и в грудь слепые стремленья Ей поселив, погнала ее в страхе по кругу земному.

Ты оставался, о Нил, последним в ее испытаньях. Только достигла его, согнула колена у брега Самого и улеглась, запрокинув упругую выю. Может лишь кверху смотреть и к звездам глаза подымает: Стоном и плачем своим, мычаньем, с рыданьями схожим, Муки молила прервать, Юпитеру жалуясь. Он же, супругу свою обнимая вкруг шеи руками, Просит, чтоб та наконец прекратила возмездие: И лишь смягчилась она, та прежний свой вид принимает, И пропадают рога, и кружок уменьшается глаза, Снова сжимается рот, возвращаются плечи и руки, И исчезает, на пять ногтей разделившись, копыто.

В ней ничего уже нет от коровы, — одна белизна. Службой довольствуясь двух своих ног, выпрямляется нимфа. Ныне богиня она[58] величайшая нильского люда. По летам и способностям ровнею был с ним Солнца дитя Фаэтон. Когда он однажды, зазнавшись, Не пожелал уступить, похваляясь родителем Фебом, Спеси не снес Инахид.

Коль ложь говорю, себя лицезреть мне Пусть воспретит, и очам сей день да будет последним! Труд недолгий тебе — увидеть отцовских пенатов: Там, где восход, его дом граничит с нашей землею. Тотчас веселый вскочил, услыхав материнское слово, И уж готов Фаэтон охватить все небо мечтою. Вот эфиопов своих и живущих под пламенем солнца Индов прошел он и вмиг к отцовскому прибыл восходу.

Поверху был он покрыт глянцевитой слоновою костью, Створки двойные дверей серебряным блеском сияли. Боги морские в волнах: Также Дорида с ее дочерьми; те плавали в море, Эти, присев на утес, сушили свой волос зеленый, Этих же рыбы везли; лицом не тождественны были И не различны они, как быть полагается сестрам. Сверху покрыты они подобьем блестящего неба.

Знаков небесных по шесть на правых дверях и на левых. Сидел перед ним, пурпурной окутан одеждой, Феб на престоле своем, сиявшем игрою смарагдов. Вот приведенного в страх новизною предметов с престола Юношу Феб увидал все зрящими в мире очами. Что в этом дворце тебе надо, Чадо мое, Фаэтон? Только он кончил, а тот колесницу отцовскую просит, Права лишь день управлять крылоногими в небе конями.

О, если б мог я обратно Взять обещанья! Я не советую, сын. Смертного рок у тебя, а желанье твое не для смертных. Больше того, что богам касаться дозволено горним, Ты домогаешься. И даже правитель Олимпа Сам, что перуны стремит ужасной десницей, не станет Сей колесницы вести. А кто же Юпитера больше? Крут поначалу подъем; поутру освеженные кони Всходят едва по.

Наивысшая точка — на полдне. Путь — по наклону к концу, и надо уверенно править. Даже Тетида[62], меня внизу в свои воды приемля, Страхом объята всегда, как бы я не низринулся в пропасть. Мчусь я навстречу, светил не покорствуя общему ходу; Наперекор я один выезжаю стремительным кругом. Вообрази, что я дам колесницу. Или, быть может, в душе ты думаешь: Нет — препятствия там да звериные встретишь обличья!

И меня еле терпят, едва лишь Нрав распалится крутой, и противится поводу выя. Ты же, — чтоб только не стать мне даятелем смертного дара, — Поберегись, — не поздно еще, — измени пожеланье! Мой страх тебе — верным залогом! То, что отец я, — отца доказует боязнь. Погляди же Мне ты в лицо. О, когда б ты мог погрузить свои очи В грудь мне и там, в глубине отцовскую видеть тревогу! Вот, из стольких ее — земных, морских и небесных — Благ попроси что-нибудь, — ни в чем не получишь отказа.

От одного воздержись, — что казнью должно называться, Честью же —. Фаэтон, не дара, но казни ты просишь! Не сомневайся во мне — я клялся стигийскою влагой, — Все, что желаешь, отдам. Но тот отвергает советы; Столь же настойчив, горит желаньем владеть колесницей. Ось золотая была, золотое и дышло, был обод Вкруг колеса золотой, а спицы серебряны. Упряжь украсив коней, хризолиты и ряд самоцветов Разных бросали лучи, отражая сияние Феба.

Духом отважный, стоит Фаэтон изумленный, на диво Смотрит; но вечно бодра, уже на румяном востоке Створы багряных дверей раскрывает Аврора и сени, Полные роз. Бегут перед ней все звезды, и строй их Люцифер[65] гонит; небес покидает он стражу последним. Видя его и узрев, что земли и мир заалели И что рога у луны на исходе, истаяли будто, Быстрым Орам[66] Титан приказал запрягать, — и богини Резвые вмиг исполняют приказ; изрыгающих пламя, Сытых амброзией, вслед из высоких небесных конюшен Четвероногих ведут, надевают им звонкие узды.

Сына лицо между тем покрывает родитель священным Снадобьем, чтобы терпеть могло оно жгучее пламя; Кудри лучами ему увенчал и, в предчувствии горя, Сильно смущенный, не раз вздохнул тяжело и промолвил: Кони и сами бегут, удерживать трудно их волю. Не соблазняйся путем, по пяти поясам вознесенным. Чтоб одинаковый жар и к земле доносился и к небу, Не опускайся и вверх, в эфир, не стреми колесницу. Если выше помчишь — сожжешь небесные домы, Ниже — земли сожжешь.

Не уклонился бы ты направо, к Змею витому, Не увлекло б колесо и налево, где Жертвенник плоский. В остальном доверяю фортуне, — Пусть помогает тебе и советует лучше, чем сам ты! Я говорю, а уже рубежи на брегах гесперийских[68] Влажная тронула ночь; нельзя нам долее медлить.

Уже мрак убежал и Заря засветилась. А коль можешь еще передумать, Не колесницей моей, а советом воспользуйся. Время еще не ушло, и стоишь ты на почве не зыбкой, Не в колеснице, тебе не к добру, по незнанью, желанной. Вот крылатых меж тем, Пироя, Эоя, Флегона, Этона также, солнца коней, пламеносное ржанье Воздух наполнило. Бьют ногами засов; и как только, Внука не зная судьбы, открыла ворота Тетида И обнаружился вдруг простор необъятного мира, Быстро помчались они и, воздух ногами взрывая, Пересекают, несясь, облака и, на крыльях поднявшись, Опережают уже рождаемых тучами Эвров.

Легок, однако, был груз, не могли ощутить его кони Солнца; была лишена и упряжь обычного веса, — Коль недостаточен груз, и суда крутобокие валки, Легкие слишком, они на ходу неустойчивы в море, — Так без нагрузки своей надлежащей прядает в воздух Иль низвергается вглубь, как будто пуста, колесница. Только почуяла то, понесла четверня, покидая Вечный накатанный путь, бежит уж не в прежнем порядке.

В страхе он. И не знает, куда врученные дернуть Вожжи и где ему путь. А и знал бы, не мог бы управить! Тут в лучах огневых впервые согрелись Трионы[69], К морю, запретному им, прикоснуться пытаясь напрасно. Змий, что из всех помещен к морозному полюсу ближе, Вялый от стужи, дотоль никому не внушавший боязни, Разгорячась, приобрел от жары небывалую ярость. Только несчастный узрел Фаэтон с небесной вершины Там, глубоко-глубоко, под ним распростертые земли.

Он уж хотел бы коней никогда не касаться отцовских, Он уж жалеет, что род свой узнал, что уважена просьба, Зваться желая скорей хоть Меропсовым[70] сыном; несется, Как под Бореем корабль, когда обессилевший кормчий Править уже перестал, на богов и обеты надеясь!

За спиной уж немало неба осталось, Больше еще впереди. Расстоянья в уме измеряет; То он на запад глядит в пределы, которых коснуться Не суждено, а порой на восток, обернувшись, взирает; Оцепенел, не поймет, как быть, вожжей не бросает, — Но и не в силах коней удержать и имен их не знает.

Мальчик едва лишь его, от испарины черного яда Влажного, жалом кривым готового ранить, увидел, — Похолодел и, без чувств от ужаса, выронил вожжи. А как упали они и, ослабнув, крупов коснулись, Кони, не зная преград, без препятствий уже, через воздух Краем неведомым мчат, куда их порыв увлекает, И без управы несут; задевают недвижные звезды, Мча в поднебесной выси, стремят без пути колесницу, — То в высоту заберут, то, крутым спускаясь наклоном, В более близком уже от земли пространстве несутся.

И в удивленье Луна, что мчатся братнины кони Ниже, чем кони ее; и дымят облака, занимаясь. Города с крепостями великие гибнут Вместе с народами их, обращают в пепел пожары Целые страны. Леса огнем полыхают и горы: Альп поднебесных гряда и носители туч Апеннины. Тут увидал Фаэтон со всех сторон запылавший Мир и, не в силах уже стерпеть столь великого жара, Как из глубокой печи горячий вдыхает устами Воздух и чует: Пепла, взлетающих искр уже выносить он не в силах, Он задыхается, весь горячим окутанный дымом.

Где он и мчится куда — не знает, мраком покрытый Черным, как смоль, уносим крылатых коней произволом. Ливия[77] стала суха, — вся зноем похищена влага. Волосы пораспустив, тут стали оплакивать нимфы Воды ключей и озер. Нил на край света бежал, перепуган, и голову спрятал, Так и доныне она все скрыта, а семь его устий В знойном лежали песке — семь полых долин без потоков. Жребий сушит один исмарийский Гебр со Стримоном,[91] Также и Родан, и Рен, и Пад — гесперийские реки,[92] Тибр, которому власть над целым обещана миром!

Вот уж песчаная ныне равнина, Где было море вчера; покрытые раньше водою, Горы встают и число Киклад[93] раскиданных множат. Смилуйся, пожалуй, государь царевич Алексей Петрович! Царевич Алексей встретил этого старика несколько месяцев назад в Петербурге, в церкви Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, что близ речки Фонтанной и Шереметевского двора на Литейной.

Заметив его по необычной для приказных, давно не бритой седой бороде и по истовому чтению Псалтыри на клиросе, царевич спросил, кто он, откуда и какого чина. Старик назвал себя подьячим Московского Артиллерийского приказа, Ларионом Докукиным; приехал он из Москвы и остановился в доме просвирни той же Симеоновской церкви; упомянул о нищете своей, о фискальном доношении; а также, едва не с первых слов — об Антихристе.

Старик показался царевичу жалким. Он велел ему придти к себе на дом, чтобы помочь советом и деньгами. Теперь Докукин стоял перед ним, в своем оборванном кафтанишке, похожий на нищего.

Это был самый обыкновенный подьячий из тех, которых зовут чернильными душами, приказными строками. Но ничего плутовского или хитрого, а скорее что-то простодушное и беспомощное, угрюмое и упрямое было в этом лице, как у людей, одержимых одною неподвижною мыслью. Неподвижная мысль с медленным усилием проступала в жестких чертах. Он потупил глаза, пошарил рукою за пазухой, вытащил оттуда завалившиеся за подкладку сквозь карманную прореху бумаги и подал их царевичу.

Это были две тоненькие засаленные тетрадки в четвертую долю, исписанные крупно и четко подьяческим почерком. Алексей начал их читать рассеянно, но потом все с большим и большим вниманием. Сперва шли выписки из святых отцов, пророков и Апокалипсиса об Антихристе, о кончине мира. Далее следовала, видимо, главная мысль Докукина: И наконец — обличие государя Петра Алексеевича: Из дома в дом, из места в место, из града в град гонимы, оскорбляемы и озлобляемы.

Весь обычай свой и язык, и платье изменили, головы и бороды обрили, персоны свои ругательски обесчестили. Нет уже в нас ни доброты, ни вида, ни различия с иноверными; но до конца смесилися с ними, делам их навыкли, а свои христианские обеты опровергли и святые церкви опустошили.

От Востока очи смежили: Чужих установили, всеми благами угобзили, а своих, природных гладом поморили и, бьючи на правежах, несносными податями до основания разорили. Иное же и сказать неудобно, удобнее устам своим ограду положить. Но весьма сердце болит, видя опустошение Нового Иерусалима и люд в бедах язвлен нестерпимыми язвами!

О, таинственные мученики, не ужасайтесь и не отчаивайтесь, станьте добре и оружием Креста вооружитесь на силу антихристову! Потерпите Господа ради, мало еще потерпите! Не оставит нас Христос, Ему же слава ныне и присно, и во веки веков. А эту молитву прибить хочу у Троицы, возле дворца государева, чтоб все, кто бы ни читал, что в ней написано, знали о том и донесли бы его царскому величеству. А написал сие во исправление, дабы некогда, пришед в себя, его царское величество исправился.

И догадал меня черт связаться с ним! Воинского же Устава по артикулу двадцатому: Я и сам думал было с тем явиться, чтобы пострадать за слово Христово. Он сказал это так же просто, как только что говорил о взятках.

Еще пристальнее вгляделся в него царевич. Перед ним был все тот же обыкновенный подьячий, приказная строка; все тот же холодный тусклый взгляд, скучное лицо.

Только в самой глубине глаз опять зашевелилось что-то медленным усилием. Подумай, что ты делаешь? Попадешь в гарнизонный застенок — там с тобой шутить не будут: Талицкий был один из проповедников конца мира и второго пришествия, утверждавший, что государь Петр Алексеевич — Антихрист, и несколько лет тому назад казненный страшною казнью копчения на медленном огне. Надобно бы что доброе сделать, с чем бы предстать перед Господом, а то без смерти и мы не будем.

Он говорил все так же просто; но что-то было в спокойном лице его, в тихом голосе, что внушало уверенность, что этот отставной артиллерийский подьячий, обвиняемый во взятках, действительно пойдет на смерть, не ужасаясь, как один из тех таинственных мучеников, о которых он упоминал в своей молитве. Алексей молча встал, вырвал листок из тетрадки, зажег его о горевшую в углу перед образами лампадку, вынул отдушник, открыл дверцу печки, сунул туда бумаги, подождал, мешая кочергой, чтоб они сгорели дотла, и когда остался лишь пепел, подошел к Докукину, который, стоя на месте, только глазами следил за ним, положил руку на плечо его и сказал: Никому я на тебя не донесу.

Вижу, что ты человек правдивый. Докукин не ответил, но посмотрел на него так, что не нужно было ответа. О бунтовских письмах и думать не смей — не такое нынче время.

Ежели попадешься, да узнают, что ты был у меня, так и мне худо. Ступай с Богом и больше не приходи. Ни с кем не говори обо. Коли спрашивать будут, молчи. Да уезжай-ка поскорей из Петербурга. Смотри же, Ларион, будешь помнить волю мою? Будь покоен, тебя освободят от. Ну, ступай… или нет, постой, давай платок. Царевич выдвинул ящик маленькой ореховой конторки, стоявшей рядом со столом, вынул оттуда, не считая, серебром и медью рублей двадцать — для нищего Докукина целое сокровище — завернул деньги в платок и отдал с ласковой улыбкою.

Как вернешься в Москву, закажи молебен в Архангельском и частицу вынь за здравие раба Божия Алексея. Только смотри, не проговорись, что за царевича. Старик взял деньги, но не благодарил и не уходил. Он стоял по-прежнему, опустив голову. Наконец, поднял глаза и начал было торжественно, должно быть, заранее приготовленную речь: Но вдруг не выдержал, голос его пресекся, торжественная речь оборвалась, губы задрожали, весь он затрясся и повалился в ноги царевичу.

Послушай нас бедных, вопиющих, последних рабов твоих! Порадей за веру христианскую, воздвигни и досмотри, даруй церкви мир и единомыслие.

Гай Юлий Орловский - Любовные чары №5- Юджин – повелитель времени (Озвучка СР Максим)

Ей, государь царевич, дитятко красное, церковное, солнышко ты наше, надежда Российская! Тобой хочет весь мир просветиться, о тебе люди Божии расточенные радуются! Если не ты по Господе Боге, кто нам поможет? Пропали, пропали мы все без тебя, родимый. Он обнимал и целовал ноги его с рыданием. Разве не болит мое сердце за вас? Одно у нас горе. Где вы, там и. Коли даст Бог, на царстве буду — все сделаю, чтоб облегчить народ.

Тогда и тебя не забуду: А пока терпите да молитесь, чтобы скорее дал Бог совершение — буде же воля Его святая во всем! Он помог ему встать. Теперь старик казался очень дряхлым, слабым и жалким. Только глаза его сияли такою радостью, как будто он уже видел спасение России. Алексей обнял и поцеловал его в лоб. Даст Бог свидимся, Христос с тобой! Когда Докукин ушел, царевич сел опять в свое кожаное кресло, старое, прорванное, с волосяною обивкою, торчавшею из дыр, но очень спокойное, мягкое, и погрузился не то в дремоту, не то в оцепенение.

Ему было двадцать пять лет. Он был высокого роста, худ и узок в плечах, со впалою грудью; лицо тоже узкое, до странности длинное, точно вытянутое и заостренное книзу, старообразное и болезненное, со смугло-желтым цветом кожи, как у людей, страдающих печенью; рот очень маленький и жалобный, детский; непомерно большой, точно лысый, крутой и круглый лоб, обрамленный жидкими косицами длинных, прямых черных волос. Такие лица бывают у монастырских служек и сельских дьячков. Но когда он улыбался, глаза его сияли умом и добротою.

Лицо сразу молодело и хорошело, как будто освещалось тихим внутренним светом. В эти минуты напоминал он деда своего, Тишайшего царя Алексея Михайловича в молодости.

Теперь, в грязном шлафроке, в стоптанных туфлях на босу ногу, заспанный, небритый, с пухом на волосах, он мало похож был на сына Петра. С похмелья после вчерашней попойки проспал весь день и встал недавно, только перед самым вечером. Через дверь, отворенную в соседнюю комнату, видна была неубранная постель со смятыми огромными пуховиками и несвежим бельем. На рабочем столе, за которым он сидел, валялись в беспорядке заржавевшие и запыленные математические инструменты, старинная сломанная кадиленка с ладаном, табачная терка, пеньковые пипки, коробочка из-под пудры для волос, служившая пепельницей; вороха бумаг и груды книг в таком же беспорядке: Мухи жужжали над.

Он вспомнил драку, которой кончилась вчерашняя попойка.