Мерцающие брюки со знаком орла

Журнальный зал: Сибирские огни, №2 - Семён ПЛОТКИН - Боевые записки невоенного человека

мерцающие брюки со знаком орла

Одинокие искры неумелой, бессильной мысли едва мерцали в скучном До нашего праздника — орел не долетит, а все-таки вот мы Правая рука была засунута в карман брюк, а пальцами левой он вцепился в рыхлую землю. Я доглядел, когда знак вы ему делали, и он тоже. Ей показалось, что она падает вниз, через сотни миль мерцающих звезд, падает и .. рукава пиджака, несколько сузить брюки и переделать на них отвороты. .. Даже мистер Верни кивал головой в знак согласия с дядей Биллом. Это Зеленый предмет го уровня типа «тканевый доспех», помещаемый в ячейку «Зеленый».

Когда появился наш патруль, террористы обстреляли его, но не скрылись, — приняв бой, стали отходить вглубь Ливана. По молодости я не расслышал в этом кровавой истины, приняв за очередное проявление солдафонства. Патруль занял оборону, следуя букве параграфа, вызвал подкрепление, которое, открыв пограничные ворота, кинулось преследовать якобы отступающего противника и сразу же напоролось на загодя установленные мины.

Террористы доиграли партию до конца, стрельнув ракетой в вертолет, забиравший раненых. Выбросив предохранительный тепловой шар, летчик зигзагом увел машину. Вечером в дверь постучали. В дверном проеме нерешительно топтался снабженец. В одной руке он держал пакетик хрустящих картофельных хлопьев, а второй привычно чесался спереди и сзади.

Снабженец, уловив насмешку, недоуменно посмотрел на. Не всем смертным доступны вершины славянской словесности. Он пришел посидеть, поговорить за жизнь. Среди погибших был наш артиллерист Мотя. Евреи — странный народ. Мы любим копаться в себе, стараясь понять, за что нас не любят. Наша страсть — моральный садомазохизм.

Назавтра все газеты и телевидение будут посвящены боли и слезам похорон. Крупные планы поверженных горем родных, фотография матери, прижимающей к груди солдатский ботинок.

Воспоминания школьных учителей о детских шалостях и рассказы друзей о мечтах героя посмотреть мир от Анд до Гималаев. Откровения любимых девушек о прелести коротких встреч и планах пригласить всех на свадьбу после армии. Все было бы у этих ребят после армии, но их жизненный путь пресек Ливан.

Политики печально соберутся вокруг круглого стола и будут говорить, что в такую скорбную минуту нельзя сводить счеты, что надо сплотиться вокруг общей беды, а потом, постепенно распаляясь, начнут, как на восточном базаре, осыпать друг друга взаимными упреками, что опять огорчили доброго американского дядюшку, что повернулись спиной к старушке Европе, что не прислушались к мнению девятого секретаря третьего полномочного посольства нефтеносного эмирата, прибывшего с особой миссией в Женеву через Стокгольм и высказавшегося во время краткосрочной остановки в Мабуту где же это находится?

Сейчас в штабе округа составляют последнее слово. Мне нечего сказать о Моте. Несколько месяцев подряд мы встречались за обедом. Он шумно заполнял пространство над столом, раскладывая горками нарезанный хлеб, переставляя солонки и гоняя повара, требуя вегетарианский шницель с кукурузными зернышками.

Лукаво поглядывая через плечо на одиноко жующего за своим столом командира дивизии, Мотя сообщал нам его голосом: Пусть еще двадцать четыре часа повоюет. Ребята, бывшие с ним в тот вечер, рассказали мне, что за несколько часов до гибели Мотя позвонил домой и сообщил матери, что он жив-здоров, а если что случится — она узнает об этом из новостей. Было ли то предчувствие или простая юношеская бравада — никто нам уже не ответит. Мне действительно нечего сказать о Моте.

Когда ни за что, по слепому стечению обстоятельств гибнут ребята, мне хочется уединиться и помолчать. Как молчали мы когда-то, еще детьми, стоя в карауле у памятника пионерам-героям, нашим ровесникам, в Таврическом саду, а на другой стороне пруда пенсионеры и малыши кормили уточек. Порывистый северный ветер пригибал к земле Вечный огонь, теребил красные галстуки, вздувая пузырем белые парадные рубашки, пробирал нас холодом до костей.

Немела вздернутая салютом правая рука. Над нашими головами большие черные вороны расправляли крылья на голых ветвях вековых деревьев. Цвика натужно хрустит картофельной шелухой. Цвика переводит взгляд с меня на моих ребят. Пацаны, одна нога здесь, другая — у Молдавана. Пусть даст всего понемножку. У него ящик заначен. Молдаван — наш повар, жирный прыщавый парень из паршивого, запыленного городка Оргеева, где, по преданию, обитает самый глупый бессарабский еврей и откуда родом Дизенгоф — человек, не на невских болотах, но на яффских песках основавший город.

Стремительный прорыв к новой государственности породнил Петербург и Тель-Авив. Я же, прихватив офицерскую сумку, в которой обычно ношу документы, отправляюсь с особой миссией к Ваське. Пехотинец, дежурящий на крыше бункера, кричит мне: Обычно я останавливаюсь скоротать его время, но сегодня мне некогда.

Васька с коммерческой сметливостью делает скорбное лицо и говорит: Жалко, — он сокрушенно цокает языком и перебирает четки.

За вашу свободу, — Васька улыбается. Часовой на крыше, скучая, снова окликает меня: В больнице что-то случилось?! В комнате ребята застелили газетой стол, нарезали лучок и помидоры, разложили по тарелкам пайковую колбасу и сыр.

Цвика покорно смотрел на насмехательство над кашрутом. Пришел с банкой соленых огурцов и гитарой связист Рустик, тоже питерский, но с окраин; пришел выкрест во втором колене Слава, чей отец удивительно сочетал в себе и передал по наследству врожденную еврейскую тягу к Иерусалиму и вымоленное христианское стремление к святым местам Палестины.

Пехотинцев привел, как мать-наседка, двухметровый Вадик — и, усаживая на Шуркину кровать, показал увесистый кулак: Потом Вадик хотел пройти, пожать всем руки, но, разглядев офицерские погоны Цвики, не стал обострять ситуацию и забился в угол. Они заняли уголок Володиной койки, и сразу вся придорожная пыль фронтовых дорог рельефно осыпалась на матрас и вокруг ботинок.

Залезли, понимаешь, в презервативы — и довольны… Володя Либерман покраснел в смущении, Бублик, привыкший не реагировать, промолчал, а Лева буркнул: Он только что вступил в должность и зашел, представляясь: Водку разлили по пластиковым стаканчикам. Славик безмолвно шевелил бледными губами, у него есть шанс быть услышанным и Иеговой и Иисусом. Володя Либерман, весь пунцовый, бормотал, что он не пьет.

Молчали ребята, молчал Цвика, в интонациях почувствовав смысл песни. Над моей головой в вышине покачивались кроны древних сосен Карельского перешейка, за разлапистыми елями проступала размытой акварелью синева, одинокая береза шумела сочной зеленью на ветру.

Полное ярко-желтых лисичек берестяное лукошко, в которых продавали парниковую клубнику, забыто на краю осыпающейся траншеи, оставшейся со времен финской войны. Копали в поисках гильз. Я ползу, обдирая об узловатые коренья локти, от кустика к кустику черники, весь измазанный кровавым ягодным соком. Деревья расступаются перед залитой золотом света опушкой. Я приподнимаюсь на колени, среди высокой травы проступают сероватые, размером с блюдце, шляпки грибов. Назойливый писк комара у самого уха отвлекает.

Писк превращается в дребезжание телефона внутренней связи. Его будничный голос не предвещает ничего хорошего. Мне не понять таинственную русскую душу, — заключает Цвика. Схватив автомат, я скачу через три ступеньки на крышу. В тесной надстройке-веранде в тягучей вате табачного дыма задумчиво плавает командир дивизии. Один солдат корпит над приборами, второй, накрывшись с головой, спит.

В черно-белом телевизоре шевелятся размытые тени. Наш дозор — настороженные, уязвимые, открытые всем ветрам и ночным страхам. Солдат что-то повертел, и изображение сменилось грязно-серой рябью. Тут он заметил меня: Что это может быть? Солдат защелкал тумблерами, переводя связь: Несколько минут мы слышали тяжелое сипение. Можно себе представить, как в темноте консервной банки, именуемой танком, раскаленной за день, а сейчас излучающей тепло и оттого еще более горячей, в кромешной темноте, пальцами, измазанными тавотом, люди пытаются что-то нащупать в ушной раковине.

Доктор, поговори для душевного спокойствия с каким-нибудь докой по ушам. И запиши в журнал, — добавил назидательно. Видимо, у нашего командира тоже были подобные учителя. В отделении ухо-горло-носа долго не снимали трубку.

Наконец ответила дежурная сестра. Я представился, кто я и откуда, попросил врача. Даже неспециалист знает, что есть врачи широкого профиля, а есть узкие спецы — каста, элита, недосягаемые. Их трудно поймать, они появляются с кислой миной на лице или чересчур приветливы, они отвлекают всех от обхода, говорят банальности и подкалывают замечаниями: Я, не вняв совету, совершил страшное — разбудил специалиста. Я коротко обрисовал ситуацию. Молчание собеседника было равно гомерическому смеху — он подбирал слова, чтобы язвительнее ужалить.

Свою атаку врач начал издалека: Что вы хотите узнать? После выстрела танкист потерял слух на одно ухо. Что у него может быть еще, кроме разрыва барабанной перепонки?. Спящему в постели не понять прикорнувшего на земле, он не поймет, как за скалой можно прикрыться от ветра. Острые ощущения он предпочитает получать поздним вечером, в комфорте, размякая в кресле, просматривая по кабелю единоборство крепко сбитых одиноких бойцов за справедливость и демократию, в тяжелую минуту морально и телесно подпираемых крутобедрыми незнакомками.

Для этого совсем необязательно поднимать на ноги половину Израиля. На войне как на войне, врага надо бить его оружием. И спят как раз благодаря тому оглохшему мальчику, продолжающему вести огонь. Поверьте, мне самому очень хочется заглянуть ему в ухо, но для этого нужно взять танк, несколько бронемашин, дюжину молодых жизней и отправиться в путешествие по пересеченной местности. Я думаю, это несопоставимая цена для прерванного сновидения. Только круглый идиот не внемлет голосу разума; профессорское хрипение соответствовало завыванию компьютера прошлого поколения, прокручивающего программу: Анамнез, клиника — все соответствует.

Извините за ночной звонок. Внизу, позевывая и жуя зубочистку, меня поджидал Молдаван. Руки надо мыть после туалета. Я никак не могу без кофе. Не твою же бурду хлебать. Ты же знаешь, я — боец! Меня из-за плоскостопия в парашютисты не пустили! А вы меня в пустыню, к верблюдам! Я не сразу понял, в ту ночь с сообразительностью у медицины были серьезные проблемы. А когда до меня дошло, то от души расхохотался, окончательно повергнув Молдавана в ступор: Чешские Будейовицы, — может, слышал?

У тебя будет классный командир — поручик Лукаш. А когда ты помрешь от тифа в дизентерийном бараке, тебя приедет отпевать фельдкурат Отто Кац, — тоже, кстати, еврей. Теперь эта фраза немым указателем застыла на крутых поворотах истории. В поликлинике в одиночестве перебирал гитарные струны Женя. На всех красоток не оближешься. Я уже устал слушать. Шлепнули на митинге, по методу Фанни Каплан. Не могу сказать, что меня охватила шекспировская гамма страстей — регулярная смена генеральных секретарей при неизменном коммунистическом курсе выработала иммунитет к переменам во власти.

Выползавшие погреться под робкое северное солнышко сморщенные старушки в безобразных драповых пальто и серых платках украдкой крестились: Хотел набить ей морду. Поймал я его, слюни вытер, спать уложил. С печатью районной библиотеки. Ну ее, без книг хватает. Цвика сказал, что у Мотиной мамы брат погиб на канале. Мотя мог здесь не служить. С ленивым хлюпаньем вулканической грязи вздулась жирная пена. Часовой, дежуривший в наблюдательной будке, слушал радио и плакал. Поэтому две тысячи лет жили без государства.

Для политика, как и для артиста, важен уход со сцены. Хотя… каждый в душе мечтает умереть в собственной постели в окружении горюющих родственников. Солдат, грея руки, раскатывал чашку между ладоней.

мерцающие брюки со знаком орла

Впереди густо заварилась чернота ливанской ночи. Рядом, бледные, как лица покойников, мерцали редкие огни арабских деревень. Позади, далеко-далеко, по ту сторону границы, притягивали к себе россыпью теплого желтого света наши северные поселения. Ночной воздух был ароматен и чист, как на Марсовом поле, когда приторно пахла сирень. Ее ветвистые кусты накрывали чугунные скамейки, скрывая от любопытствующего взгляда ищущие уединения в белой ночи влюбленные парочки.

В точке замершего времени всегда пересекаются тема первой любви и кладбищенского забвения. Торжественные церемонии по красным дням календаря и фотографирующиеся новобрачные с осторожным вниманием обходили угловой камень Урицкого, мешавшего официальной историографии своим именем-отчеством. Секретарь райкома по идеологии об эпидемии СПИДа тогда еще не слышал… Мы присели на бетонный бруствер.

После произошедшего Женю тянуло пофилософствовать, рассказать о себе: И фамилия у нас от прапрадеда пошла, он был николаевским солдатом. Двадцать пять лет служил во славу царя и Отечества, за что получил право проживать вне черты оседлости. У нас дома грамота царская. Прадед воевал с германцем, так бабка рассказывала. Дед пропал под Киевом, в сорок первом. О чем тоже бумага имелась. Отчим отца был гвардии полковником. После него полсерванта орденских коробочек осталось. Отец дослужился до майора, после попал под сокращение.

Я — продолжатель династии, сквозь тернии, так сказать, к звездам… к фалафелям, — Женя намекал на металлические кружки на погонах старших офицеров. Это пожизненные иждивенцы, предназначенные для одного — по зову государства отдать жизнь, не раздумывая. На практике выходит несколько иначе — первыми головы под пули подставляют другие, честно отбывающие свою повинность.

По-моему, нормальные люди выше лейтенантов не растут. Женя мелким глотком отпил кофе: На господ проверяющих это подействовало, и меньше чем за полтора часа они закруглились. Нами занимался капитан, от понимания важности своего места в истории задравший характерный мясистый нос с горбинкой, оттопыривший нижнюю губу, отвисшую из-за неправильного прикуса, и выпятивший брюшко среднестатистического израильтянина.

Мы друг другу сразу не понравились. Капитан говорил на ровном, правильном иврите, стараясь скрыть акцент. Он сунулся в журналы документации и в порыве рвения, будто ненароком, провел пальцем, проверяя чистоту, по полкам. Буря разразилась у ребят в комнате. Взгляд капитана наткнулся на календарь — глянцевый разворот с запечатленной на нем загорелой красавицей с профессионально высокой грудью, втянутым животом и узкой желтой полоской на облепленных морским песком полных бедрах.

Фотограф не слишком удачно установил свою модель, впечатление портил продолговатый нос, излишне выступавший на фоне белых барашков волн. Победителю присуждается на ночь этот вымпел, который вешается над его кроватью. Мои ребята беззвучно загибались, капитан молчал, и я продолжил: Но лучшего в наших условиях не нашлось… — Все!

Нас опять опередила сирена. Горизонт окрасился сполохами огня. Мимо с тяжелым топотом и лязгом затворов прогалопировали еще не продравшие глаза пехотинцы. Последним, спотыкаясь и поминая всех святых, плелся Вадик. Спросонья он зацепился рогаткой пулемета за сетку ограждения, потянув плечо.

Торопится, — проворчал Женя. Пора возвращаться под знамена Корана. Небось, расслаблялись где-то у нас под боком у своей мусульманской вдовушки. Спецподразделение, забредшее в наши края, замешкалось с выполнением задачи, и мы вышли ему навстречу с едва занявшимся рассветом. В бледном свете медленно растворялись молочные прожилки тумана, вуалью накрывшие придорожные обломки скал.

Вцепившись в отполированный ладонями приклад пулемета и скользя подошвами по рифленой броне пола, пытаясь удержать равновесие в штормовой тряске, я смотрел на пробитую гусеницами в каменистой целине дорогу. Впереди, то задирая к небу ствол, то опрокидываясь вниз, взвывая, преодолевая препятствия и пространство, двигался танк. Вдруг он замер, и Володька тут же дернул меня за ногу: Шурик уже расправил особый жилет, в котором, кроме четырех рожков к автомату, в специально нашитых карманах понапихано все то, о чем простым смертным лучше не знать и не догадываться.

Все для спасения души, отрывающейся от тела. Дальше не поеду, — заявил шофер и, в знак решительного подтверждения своих слов, положил голову на руль.

В салоне, ссутулившись на кресле, спала медсестричка. Спрыгнул в затянувшееся тонким ледком хлипкое месиво, пришлось идти одному. Вызов какой-то дурацкий… Во втором часу ночи позвонила старушка и запричитала: А по какой причине и как пройти — толком не смогла объяснить. Теперь топай, следуя невразумительной писульке регистратора: Бездомные кошки бесплотными тенями сигали из-под ног за сетки подвалов. Упругая и скрипучая пружина сопротивлялась, прежде чем пустила внутрь.

Жидкий свет одинокой лампочки освещал две лестницы, спиралью ввинчивающиеся одна в другую. Дверь, обитая ободранным дерматином, поддалась, и в лицо дыхнуло спертым, прокисшим запахом коммунальной квартиры. Передо мной открылась бесконечная клоака коридора, забитая гробоподобными шкафами, тумбами, окованными сундуками с ветошью прабабкиного приданого.

С потолка сталактитами свисали велосипеды. Словно из земли воскресла мумифицированная старушка, крест-накрест перехваченная платком, засеменила, подгребая ручонками и приговаривая: Доски пола скрипели под ногами и прогибались.

Из-за замшелых перегородок доносились послеполуночные вздохи и храп, из укромных уголков, как из прошлого, выползали призраки и, согнувшись, спешили по нужде.

Так же неожиданно старушка исчезла. Постепенно глаза привыкли к темноте, прояснились тени лежанки с очертаниями человеческого тела. Неуверенно протянув вперед руку, я ощутил пальцами ветошь стеганого одеяла с торчащей ватой. Заключив, что тело разогрелось во сне и слегка двигается в такт дыханию, решительно сдернул лохмотья. На кровати безмятежно спал парень с развитым торсом качка.

Парень сел, зевая и почесываясь, уставился на мой не совсем чистый халат, перевел взгляд на докторский чемоданчик, как бы пытаясь уяснить, есть ли там наркотики… и звонко рассмеялся: Протокой пользуются и птицы и звери.

У края осоковых зарослей, там, где ил плотнее, длинной цепочкой тянутся следы песца. Необычайно крупный когтистый след полярного волка пересекает протоку; следы совсем свежие, в глубоких ямках не устоялась еще мутная вода. Протока, расширяясь, образует скрытое озерцо; на отмели около воды отпечатался рисунок крупных перепончатых лап лебедя. Кучка окровавленных перьев отмечает место гибели куропатки. Вероятно, полярный ястреб настиг тут свою жертву.

За поворотом протоки в коричневый ил глубоко вдавились громадные трехпалые птичьи следы. Каждый след не менее четверти метра. Рисунка плавательных перепонок. Невольно оглянувшись, вытаскиваю альбом и быстро зарисовываю странные отпечатки. Эх, добыть бы шкурку необыкновенной птицы для зоологической коллекции. В Колымской тундре еще не ступала нога зоолога, и я собираю шкурки всех убитых птиц.

Следы уводят по руслу протоки к озеру. Какая жалость — птица ушла в береговые заросли осоки, и разобрать след невозможно! Среди этих зарослей выступают высокие мшистые кочки. Взбираюсь на торфяные столбы: Большое озеро блестит совсем близко. Широкий конусообразный холм-булгуньях с усеченной вершиной, точно потухший вулкан, возвышается у самой воды. Пустынные берега озера оживляют лишь птицы. На отмели, взмахивая серыми крыльями, прохаживаются речные чайки. У берега, щеголяя белизной оперения, плавают два лебедя.

Над водой летают маленькие длиннохвостые крачки. Иногда они выхватывают из воды серебристых рыбок. Долго иду к озеру, проклиная болотистые осоковые заросли. Путь к нему преграждает второй вал плавника.

Высохшие, почерневшие стволы торчат из-под слоя торфа у перегиба древней морской террасы. Словно погибший лес, поваленный бурей, погребен здесь надвинувшейся тундрой.

Спокойная поверхность океана расстилается в пяти километрах отсюда. Все говорит об отступлении моря: Второй вал погребенного плавника отмечает место, где море находилось несколько тысяч лет. Неожиданно среди побуревших стволов мелькнули очертания знакомого предмета. Это обточенная волнами корабельная доска из твердого американского дуба.

Как попал сюда обломок американского корабля? Невольно вспоминаю историю американских контрабандистов. Пользуясь отдаленностью края, шхуны Норд-Компании из Аляски нарушали в прошлом нашу государственную границу.

Не раз терпели они бедствия у пустынных берегов Восточно-Сибирского моря. Посещения непрошеных гостей прекратились лишь в двадцатых годах нашего века. Если корабельная доска была выброшена волнами, значит, море находилось у места погребенного плавника всего несколько десятилетий. Между тем почерневшие стволы нагроможденного плавника и слои накопившегося торфа были тысячелетней давности.

Чем объяснить это странное противоречие? Как попала на древнюю морскую террасу обточенная волнами палубная доска? Прихватив неожиданный подарок моря, выхожу на берег озера. Пестрый ковер зеленых мхов и белых лишайников устилает сухую бугристую тундру. Повсюду курчавятся кустики цветущего багульника и ярко зеленеют глянцевитые листочки карликовых полярных ивнячков.

У самого берега дна не. Опершись на доску, стою у темной воды, размышляя об удивительных загадках, которые ставит природа перед человеком. Вдруг на стальной поверхности озера появляется из-под воды что-то блестящее, черноватое и снова скрывается в глубине. Кажется, что у самой поверхности плавает громадная рыба и мясистый плавник ее временами рассекает воду.

Через минуту в ста метрах от берега вода взволновалась, и на ее поверхности снова появляется странный блестящий предмет. Ясно вижу большие круглые глаза, щетинки редких прямых усов и золотистые пятнышки на фоне серебристого меха. Вынырнув из пресной воды озера, на меня с любопытством смотрит морская нерпа.

Через мгновение нерпа исчезает. Лишь мелкие пузырьки и круги на воде указывают место, где скрылась голова морского зверя. Сбегаю к озеру, зачерпываю воды — на вкус она оказывается солоноватой. Почему нерпа очутилась в тундровом озере? Может быть, тут пролегал берег морского залива? У подножия круглого холма чернеет столбик. Вот так штука — топографический знак! Неужели озеро уже исследовали и положили на карту? Шагаю к топографическому реперу и останавливаюсь в полнейшем недоумении.

Клыки и белки глаз выкрашены белой краской, и черная деревянная голова, отполированная временем, кажется живой. Столб представляет туловище медведя, поднявшегося на дыбы. Передние лапы опущены, задние сдвинуты коленями, а косолапые ступни касаются земли деревянными пальцами. Причудливо вырезанный столб высотой в полчеловеческого роста напоминает тотем [2] американских индейцев.

Дикой звериной силой веет от деревянного изображения. Столб врыт в центре утоптанной песчаной площадки. Она обложена по кругу беловатыми створками раковин. У лап деревянного медведя на песке лежит большой лук с натянутой тетивой и длинная оперенная стрела с железным наконечником.

Она уложена на тетиву и острием указывает на запад. Дерево полировано от долгого употребления. Тугая тетива, сплетенная из оленьих жил, звенит, как струна. Лук склеен из двух слоев древесины, и между ними проложена сухая оленья жила. Кто мог оставить на пустынном берегу озера деревянного идола и совсем еще новый лук в век электричества, самолетов и радио?

Внимательно осматриваю песчаную площадку и сухую лишайниковую тундру. Может быть, тут чья-нибудь позабытая могила? Пологие склоны булгуньяха спускаются к озеру совсем близко. Поднимаюсь на плоскую вершину холма. Песчаную почву, развеянную ветрами, покрывает поросль тундровых злаков. В песке чернеют отверстия песцовых нор и валяются обглоданные птичьи кости.

Там и тут белеют раковины. С холма открывается чудесная картина озера. Северный его залив переходит на западе в обширное ярко-зеленое осоковое болото. По-видимому, и там в недалеком прошлом расстилалось озеро, теперь оно высохло, и болотистую почву густо заселяет водяная осока. Вдали, на лужайке среди осоковой гущи, пляшут странные фигуры. Соединившись в круг, они подпрыгивают на месте, ритмично покачиваясь из стороны в сторону, словно плясуны в старинном чукотском танце.

Вскинув бинокль, различаю высокие тонкие ноги, сигарообразные туловища, длинные шеи и вытянутые головы с острыми клювами. Неужели люди, переодетые в маски, танцуют тотемический танец? Нет, на берегу озера хороводом пляшут крупные белые птицы. Это их следы сохранились на дне высохшей протоки. Скатившись с холма, осторожно пробираюсь сквозь болотистые заросли. Тихо раздвигаю высокие стебли и вижу чудесных птиц совсем близко. Они окончили свой танец и разбредаются по болоту. Поражает величина птиц ростом они почти не уступают человеку.

мерцающие брюки со знаком орла

Края белых крыльев оторачивает черная кайма, хвост украшают перья серповидной формы. Тонкие ноги и передняя часть головы необычайного огненно-красного цвета, клюв розовый.

Великолепием своей окраски птицы напоминают фламинго. Часто останавливаясь и широко раздвигая карминовые ноги, они шарят в болоте длинными клювами. Вытащив корешок, птица распускает крылья и с уморительными ужимками начинает приплясывать. Совершив короткий танец и проглотив лакомый кусочек, плясуны снова принимаются шарить в болоте.

Иные из них, вытащив из болота вкусный корешок, подбрасывают его в воздух и стараются поймать на лету, громко щелкая клювами. Другие игриво бегают или, распушив перья, наскакивают друг на друга. Ужимки длинноногих обитателей болота так забавны, что вытаскиваю альбом и делаю несколько зарисовок. Пора стрелять, чтобы не упустить редкую добычу. Выстрел разрывает тишину болота.

Самая крупная птица валится в траву. На лужайке возникает страшная суматоха, слышатся громкие, пронзительные крики. Большие, тяжелые птицы не могут сразу подняться в воздух и долго бегут по болоту, махая огромными белыми крыльями. Но вот стая поднимается, и, соединившись в треугольник, птицы-великаны улетают на юг.

Крупная картечь пронзила плотное и гладкое оперение в нескольких местах. Туловище украшают белые перья с широкими опахалами; шею и затылок облегают тонкие, нежные перышки; шелковистые их нити похожи на оперение австралийского страуса. Как же я раньше не догадался? В тундрах Северо-Восточной Сибири, далеко за Полярным кругом гнездились арктические журавли.

На зиму стерхи улетали в Индию, Северный Китай и Японию, где скрывались на болотистых речных островах и в камышовых зарослях высыхающих озер. Зоологическая коллекция пополнилась новой редкой шкуркой.

Осторожно уложив ее в рюкзак, поворачиваю к берегу — нужно возвращаться и выходить в море. Чистое полуденное небо не предвещает шторма. Забираю в коллекцию лук и стрелу. Брать с могилы вырезанную из дерева фигуру медведя не решаюсь. Может быть, заберем ее на обратном пути, возвращаясь с устья реки Белых Гусей. Рассказ о большом озере и деревянном идоле заинтересовал Пинэтауна. Он внимательно осматривает лук и стрелу. Действительно, нижний слой клееного лука из березы. В тундре березы нет, и старинные чукотские луки вытачивались из лиственницы.

Острый глаз у юноши. Рассматриваю оперение стрелы и не узнаю рисунка. Какой птице принадлежат эти пестрые перья? Долго мы не могли разгадать значения удивительной находки.

Рассказ о танцах белых журавлей не удивляет Пинэтауна — он видел их в Алазейской тундре. Но встречать нерп в тундровых озерах ему не приходилось. Объяснить странного явления не могу. Море спокойное, и мы решаем покинуть берег Западной тундры. Пинэтаун раскладывает на корме морскую карту. Прочертив прямую линию к устью реки Белых Гусей, измеряю транспортиром угол между этой линией и меридианом, учитываю поправку на магнитное склонение и получаю компасный курс.

Теперь, выдерживая направление по компасу, можно привести вельбот к намеченной цели. В морской бинокль хорошо виден горизонт по курсу. В стеклах бинокля колышется бесконечная зеленая равнина океана, чуть синеющая вдали. Правильно ли поступаем, пускаясь на утлом суденышке в открытое море? Но иного пути. В два часа пополудни снимаемся с якоря и, развернув паруса, уходим в море. Скоро земля растаяла, скрылась из глаз. Форштевень разбивает гребни волн, брызги веером летят в лицо, и мы чувствуем на губах острый соленый вкус морской воды.

Пинэтаун с тревогой посматривает на воду: При таком ходе можно увидеть желанный берег к полуночи. Однако наши надежды не оправдались: Океан постепенно успокаивается и засыпает. По моим расчетам, вельбот находится на полпути, в ста километрах от Поворотного мыса. Не опуская парусов, садимся на весла и гребем, пошевеливая затихшую воду. Нежные блики расплываются на бархатистой, маслянистой ее поверхности. Спокойное море отливает перламутровым сиянием жемчуга.

Три года назад на охоте юноша получил случайную рану в бедро. Рана давно зажила, но боль в ноге часто предвещала перемену погоды. Но почему стрелка судового барометра спокойна? Не спим, поджидая ветра. В два часа ночи густой туман закрывает море. Вельбот словно опускается на дно. Бледный изумрудный свет льется на паруса и снасти, на выпуклые борта и на тревожные наши лица.

Так мы и не заснули всю ночь. Утром слабый ветерок наполняет повисшие паруса. За кормой с журчанием бежит вода.

Рассеивается туман, открывая ясное небо и зеленоватую ширь океана. Хочется повернуть руль и направить вельбот к покинутому берегу. Проверяю компас он указывает правильный курс. Пинэтаун внимательно оглядывает пустынное море. Из воды то и дело показываются блестящие головы нерп. Ветер свежеет, океанские волны баюкают вельбот. Накренившись, он мчится на раздутых парусах. Нерпы исчезают, появляются чайки. Они кружат у грот-паруса с тоскливыми криками. К полудню крепкий ветер чернит поверхность океана и покрывает ее бурунами пены.

Парусов не сбавляем, надеясь на тяжесть балласта. Наблюдая за порывами ветра, наваливаюсь на руль, выдерживая правильный курс.

В небе появляются перистые облачка, качка усиливается. В любую минуту можно ожидать шторм. Пинэтаун проворно подвязывает шкоты, уменьшая площадь грот-паруса. Однако скорость движения остается прежней. Долго идет вельбот среди неспокойного, потемневшего океана. Вдруг молодой чукча поднимается во весь рост, уцепившись за тугие ванты: Черные волосы его развеваются по ветру, он указывает на северо-запад. На горизонте чуть темнеет узкая полоска желанной земли.

Земля выступает из моря, словно остров в океане. Правильно мы идем или, уклонившись в сторону, промчались мимо Поворотного мыса в открытый океан, достигнув Медвежьих островов? Эти пять островов лежат против дельты Колымы, и западный, Крестовский остров, находится близко от Поворотного мыса. Небольшая ошибка в курсе или случайное течение могли привести нас к ближнему острову архипелага. С Медвежьими островами связаны интереснейшие страницы истории русских полярных путешествий.

Впервые эти далекие острова исследовал простой русский промышленник, охотник за песцами, Иван Вилегин. Зимой года он переехал на Крестовский остров от Поворотного мыса по льду на собаках.

На таинственный остров он стремился не только ради песцового и медвежьего промысла — его манила неведомая земля, рассказы о которой передавались из уст в уста в Нижне-Колымской крепости со времени ее основания Михаилом Стадухиным.

Book: Гибель синего орла

С Крестовского острова промышленник проник на второй, третий, четвертый и пятый Медвежьи острова, еще никем не виданные. За несколько дней Иван Вилегин открыл и осмотрел целый архипелаг далеких полярных островов, совершив географический подвиг.

Но странные находки поразили промышленника. На северных берегах первого, третьего и пятого островов он нашел полуразвалившиеся первобытные деревянные постройки, сложенные из плавника, тесанного каменными или костяными орудиями. На третьем острове, на одинокой скале-отпрядыше, в одиннадцати саженях от берега, было выстроено из плавника и дерна удивительное сооружение наподобие небольшой крепости на сваях.

Кем были построены на полярных островах первобытные жилища из плавника и крепость на сваях? Ведь чукчи никогда не строили свайных построек и жилищ из плавника и дерна.

Странное происшествие, случившееся с Иваном Вилегиным, также не проливало света на происхождение удивительных построек. Объезжая на собаках по льду замерзшего моря скалистые берега пятого острова, он увидел бегущего медведя, подстреленного длинной белой стрелой. Нагнав раненого зверя, промышленник убил его и вынул стрелу. Она была с костяным четырехгранным наконечником. Пинэтаун с любопытством слушает рассказ о Медвежьих островах.

Оказывается, он бывал на старинной заимке Вилегина, расположенной неподалеку от поселка оленеводческого совхоза, в низовьях Колымы. Сорок лет спустя после похода Вилегина на Медвежьи острова был послан сержант Андреев. Осмотрев острова, он совершил длинный санный поход по льду океана и обнаружил неизвестный остров. Приблизившись к земле, Андреев и колымские звероловы, сопровождавшие его, увидели следы нескольких оленьих нарт. Опасаясь столкновения с жителями неизвестного острова, Андреев повернул назад и благополучно вернулся в Нижне-Колымск.

С тех пор больше никому не довелось видеть Земли Андреева. В земле он нашел четырехгранные костяные наконечники стрел и копий, каменные ножи и гарпуны, черепки глиняной посуды. Кому принадлежали эти вещи? Невольно вспоминаю свои странные находки на берегу пустынного озера. Не связаны ли они с загадкой Медвежьих островов? Жадно вглядываемся в очертания незнакомой земли. Но вот словно из-под воды выступает пустынный и дикий песчаный берег, опоясанный широкой полосой грязно-белых бурунов.

Кажется, что волны разбиваются о барьер рифов и подводных скал. Из туманной дымки выплывает низкий берег континентальной тундры. Длинной фиолетовой чертой он уходит далеко на юг. Поворотный мыс издали показался нам островом. Океанские волны, с ревом сталкиваясь на мелководье, ударяются о песчаное дно.

Однажды орел… - Энтон Майрер

Брызги высокими столбами взлетают к небу, переливаясь разноцветным сиянием радуги. Пинэтаун счастливо улыбается, разглядывая знакомый берег.

Он узнает Поворотный мыс, где часто бывал с оленьими стадами. Река Белых Гусей цель нашего плавания — впадает за мысом в океан. Опасности беспокойного плавания в открытом море остаются позади. С грустью посматриваю на восток. Эх, хорошо бы свернуть с курса, высадиться на Медвежьих островах и поискать следы прежних обитателей полярного архипелага!

Спустя два месяца необычайное стечение обстоятельств привело нас к разгадке тайны Медвежьих островов. Проходим у самых бурунов мелководья, минуем Поворотный мыс и плывем к месту, где находится, по расчетам, устье реки Белых Гусей. Скорость вельбота резко падает. Против ветра он медленно плывет к берегу, подгоняемый большими океанскими волнами. Разглядывая в бинокль бесконечную ленту бурунов, ищу вход в глубокое устье реки. Но устья не. Явственно слышим нарастающий рев бурунов и грохот разбивающихся на мелководье волн.

Где же чертово устье? Волны с минуту на минуту грозят разбить вельбот о песчаное дно. И вдруг вдали блеснула серебристая змейка реки. Вливаясь в море, светлая струя пресной воды теряется в пене прибоя. Зеленоватый цвет морской воды и снежная белизна пены отмечают глубокую воду фарватера.

Вцепившись в румпель, направляю вельбот туда, где пена волн ослепительной белизны. Большая океанская волна настигает нас и, высоко подняв, несет в кипящий котел. Словно во сне вижу яркий ковер тундры и песчаный берег, освещенный солнцем. Смерч воды и пены обрушивается на вельбот, голубоватый свод смыкается над головами, и мы принимаем морское крещение.

Вельбот выдержал натиск воды и, проскользнув опасное место, выходит на глубокую воду фарватера. Теперь океанская зыбь плавно качает суденышко. Рев бурунов утих, и рокот берегового прибоя переливается приятной музыкой.

Наше плавание успешно окончилось. Юноша спрыгивает на пустой пляж, опускается на колени и с тихим смехом сгребает горсть горячего песка. Закрепив якорь в плавнике, отправляемся к песчаному валу древней морской террасы. Этот вал бесконечной насыпью тянется по берегу, отмечая место, где море находилось в недавнем прошлом. Хорошо шагать по твердой земле.

С вершины песчаной гряды открывается необозримая озерная равнина тундры. Река Белых Гусей извивается между озерами, образуя длинные крутые петли. Сближаясь, изгибы русла почти касаются друг друга.

Ни один дымок, ни одна яранга не оживляют картины плоской мшистой тундры. Лишь на озерах плавают табуны дикой птицы. Мы достигли почти необитаемой части полярного побережья Западной тундры между Алазеей и Колымой.

Пинэтаун указывает на юг. Но и в бинокль я не вижу признаков жилья. Лишь большие озера рассекают бесконечную зеленую равнину.

Два других пастушеских лагеря находятся, по словам Пинэтауна, в двадцати километрах западнее реки Белых Гусей. После утомительного морского путешествия лучше переночевать у подошвы песчаного вала и с утренним ветром отплыть вверх по реке — искать пастухов. На веслах подгоняем вельбот к песчаной насыпи и ставим палатку.

Пинэтаун, захватив ружье, отправляется настрелять дичи к обеду. Неподалеку гремят выстрелы, и вскоре молодой охотник появляется около палатки. Он кладет на песок крупную белую птицу с гусиным клювом и оранжевыми лапами.

Лишь концы крыльев у нее угольно-черные. Много рассказов можно услышать в низовьях Колымы о белых гусях. Гнездятся они в тундрах Аляски и Канады, а осенью улетают в Берингово море.

Старожилы оленеводческого совхоза уверяли, что белые гуси гнездятся не только в Америке. Теперь убеждаюсь в. Редкую птицу Пинэтаун убил в устье реки Белых Гусей. Очевидно, название свое река получила недаром. Ветер внезапно стихает, и наступает штиль. С поверхности океана сбегают белые гребешки волн. После бессонной ночи слипаются. Распахнув палатку, располагаемся на спальных мешках. Одолевает сон — сразу проваливаюсь куда-то.

В палатке жарко, как в печке. В полумраке слышатся тихие стоны Пинэтауна. Сон его неспокойный, тяжелый. Что случилось, почему так темно и душно? Поспешно откинув крышку футляра, смотрю на барометр.

Стрелка показывает семьсот десять миллиметров. Такое низкое давление бывает лишь в Индийском океане перед тайфуном. Постукивание по зеркальному стеклу барометра не изменяет показаний стрелки: В тишине слабо плещется вода.

Кажется, что играет она у самого входа в палатку.

  • Мать (Горький)
  • Гибель синего орла. Приключенческая повесть (fb2)
  • Однажды орел…

Выскакиваю наружу и вижу совсем близко море. Затопив берег и устье реки Белых Гусей, морская вода подбирается к песчаному валу, к палатке. Река вливается теперь в океан в двух шагах от нашего лагеря.

Стоит полный штиль, вода отсвечивает полированной сталью. Солнце скрылось за тучами, и сумерки окутывают притихшую тундру. Весь северный горизонт над морем закрывает темная стена грозовых облаков. Клубясь, они поднимаются высоко в небо и громоздятся в виде башен и гор.

Book: Однажды орел…

Розоватые отблески полуночного солнца окрашивают их вершины. Между облаками чернеют воздушные ямы и ущелья. Кажется, с неба рушатся в море снежные глыбы.

Бесшумное наступление океана пугает своей внезапностью. Юноша с удивлением и страхом смотрит на воду, подступившую к нашей палатке. Каждое лето он приходил с оленьими стадами на берега Полярного океана, но видеть или слышать о морских наводнениях ему не приходилось. Что мог я ответить юноше? Необъяснимое наступление океана происходит при тихой погоде.

Наспех свернув палатку и спрятав вещи в вельбот, поднимаемся на гребень песчаной гряды. Теперь перед стеной облаков образовался крутящийся вал исчерна-синих туч. Словно черное крыло заслоняет горизонт, и мгла, распространяясь все шире и шире, охватывает небо. Морская вода, заливая тундру, затапливает и место нашей недавней стоянки.

Песчаная гряда превращается в длинный остров. Новый берег Западной тундры уходит все дальше и дальше, теряясь во мраке наступающего ненастья. Молчаливо стоим на острове, вглядываясь в грозовые тучи. Облачная стена, несомненно, отмечает фронт холодного арктического воздуха. Он быстро двигается с севера, и по наклонной поверхности охлажденной атмосферы нагретый воздух тундры высоко поднимает грозовые облака. Все предвещает сильнейший циклон.

Наступление моря, по-видимому, объясняется необычайной силой ветра в центре циклона. Ураган гонит воду к берегам Западной тундры, и она, напирая, высоко поднимает уровень моря на прибрежных мелководьях. Далекий гул покатился с севера. Широкая полоса темной воды, покрываясь бурунами пены, бежит к острову. Косые линии сильного дождя обозначаются вдали над морем, и зарница освещает пасмурный горизонт.

Ветер ударяет с такой силой, что заставляет пригнуться к земле. Он бьет в лицо, воет и свистит. Океан вскипает и чернеет; волны накатываются на песчаный вал, кидая брызги к вершине острова. Берег Западной тундры окончательно скрывается под водой. На юге, где недавно была тундра, плещется море.

Упали первые капли дождя, и мы побежали к вельботу. Он пляшет на волнах под защитой полузатопленной песчаной насыпи. Песчаный барьер сдерживает пока натиск океанской воды и ветра. Вытащив якорь, отталкиваемся веслами от берега.

мерцающие брюки со знаком орла

Свинцовые облака нависают над покинутым островом. Молния освещает неспокойное море. Раскаты грома в облаках то затихают, то возникают вновь с прежней силой. Ливень обрушивается на вельбот. Ветер больно хлещет острыми струями дождя. Мачта гнется под напором раздутого стакселя. Пинэтаун, вцепившись в просмоленный шкот, готов в любую минуту пустить парус по ветру, чтобы спасти такелаж.

Держать маленькое суденышко в правильном положении трудно: Океанские волны накатываются с кормы: Не могу бросить руль и помочь товарищу — вода в трюме не убавляется. Ливень стихает так же внезапно, как начинается. Косматые волны гуляют по морю, и ветер срывает с них пену. Синие тучи спускаются к воде, почти задевая седые гребни.

Вельбот плывет над тундрой. Вечером здесь стояли яранги пастухов, кипела жизнь, а теперь волнуется море, и ревущие валы гонят суденышко к югу. Оглядывая бушующий океан, ищем следы катастрофы. По-видимому, волны унесли к берегу разбитые яранги, трупы людей и оленей.

Тяжелое бедствие обрушилось на совхоз. Неужели ураган в несколько часов погубил пастухов с семьями и шесть тысяч оленей — половину поголовья оленеводческого совхоза?! Горько и обидно сознавать свое бессилие перед стихией. Долго боролся вельбот с волнами. В этой сумятице часы кажутся минутами, а все вокруг тяжелым, кошмарным сном. Пинэтаун кричит, указывая в море.

Журнальный зал

Рев урагана заглушает его голос. Юноша прыгает на бак, повисая на вантах. Страшные удары ветра почти сбрасывают смельчака за борт. Юноша на миг оборачивается. По землистому синеватому лицу сбегает вода. Держась за ванты, он исступленно машет кому-то рукой. И вдруг совсем близко на гребень волны выскальзывает плот. На плоту, рядом с оленьей нартой, стоит на коленях девушка в мокрой одежде. Черные волосы ее развевает ветер, и она горестно протягивает к нам руки.

Спасти ее во время урагана почти невозможно. Но и покинуть на произвол судьбы маленькое существо на плоту — пылинку человеческого горя среди бушующего океана —. Рискуя вельботом, повертываю руль. Из воды вынырнули мокрые бревна. Ударяясь в корпус, они лезут к нам, ломая фальшборт. Над головой в облаке пены проносится вздыбленная пустая нарта. Огромный вал набегает с кормы; мутный его гребень накрывает вельбот, чуть не похоронив нас в морской пучине.

Волна отшвыривает тяжелые бревна, как спички. Уцепившись за руль, я только чудом не угодил за борт. Волна уходит, напоив соленой водой. Пинэтауна на баке. Лишь разорванные ванты вьются у мачты, хлеща по парусу. Неужели бревна сбили юношу в море? Вокруг пляшут волны, окутанные пеной. Вдруг брезент, сброшенный на дно вельбота, зашевелился. Поспешно откинув мокрый, затвердевший его край, вижу Пинэтауна и рядом маленькую пассажирку с разбитого плота.

Прислонившись спиной к борту, юноша лежит в воде, заливающей вельбот. Голова его свисает на грудь, посиневшая рука обнимает девушку. Она прильнула к нему, точно листок, гонимый бурей. Изорванная кофточка обнажает смуглую грудь с татуировкой. Странный рисунок на мгновение поражает меня: Рассыпавшиеся черные волосы оттеняют зеленоватую бледность смуглого лица девушки.

Она в глубоком обмороке. Наскоро закрепив румпель, вытаскиваю из воды на мокрый брезент спасенную путешественницу и Пинэтауна. Длинные ресницы ее вздрагивают, и легкая дрожь пробегает по худенькой фигурке.

Волны, захлестывая рыскающий вельбот, окатывают холодным душем. Вытащив из аварийного бака меховую кухлянку и походную флягу, даю отхлебнуть спирта Пинэтауну и вливаю девочке немного согревающей жидкости сквозь стиснутые белые зубки. Спирт оживляет Пинэтауна, а с лица девушки сбегает зеленоватая бледность.

Закутав пассажирку в теплую кухлянку, мы переносим ее на мешки с грузом и накрываем брезентом. Вельбот сносит бортом к волне. Пинэтаун принимается ведром вычерпывать воду.

С океана надвигается клубящееся белое облако. Переползая волны, облако шевелит перед собой длинными щупальцами. Впереди ползут рваные клочья тумана. Облако настигает вельбот, закрывая все кругом мутной пеленой.

Стало холодно, как зимой.

мерцающие брюки со знаком орла

Ледяные иглы жалят лицо. В воздухе вихрем кружат хлопья снега. В июне в море вьется метелица. Вельбот засыпает снегом, снасти покрываются тонкой ледяной коркой. Мокрая одежда леденеет, твердеет, как железо. Пинэтаун коченеющими пальцами вытаскивает из аварийного бака меховую одежду. Натянув оленьи кухлянки и прикрывшись капюшонами, быстро согреваемся.

Олений мех сохраняет тепло лучше всех мехов Севера. В метель невозможно отыскать новое устье реки Белых Гусей или выброситься с вельботом на берег в подходящем месте. Холодный страх заползает в душу. Если очутишься в ледяной воде, выплыть к берегу невозможно. И вот глухой рев прибоя заглушает вой урагана. Тяжелые раскаты разбивающихся волн гремят в тумане пушечными залпами. Пинэтаун, прижавшись к мачте, оборачивается к корме: В эту страшную минуту он не теряет бодрости. Его побледневшее лицо выражает решимость.

Плавать смелый юноша не умеет. Решаю возможно дольше продержаться в море, избегая прибрежных бурунов. Повернуть против ветра и лечь в дрейф в такую бурю нельзя: Наваливаюсь на руль, пытаясь отдалить встречу с береговым прибоем, и направляю вельбот косо к волнам. Болтает невероятно, клотик почти касается волн, вельбот зачерпывает воду. Он напоминает старинный четырехтрубный крейсер. Башни, боевую рубку и трубы одевает ледяной панцирь.

Кажется, что крейсер вырубили из глыбы белого мрамора. Людей на палубе не видно, и мертвый корабль тяжело переваливается на волнах. Разбиваясь о высокий борт, волны глубоко обнажают обледенелый корпус. Крейсер выплывает из тумана, и мы жадно оглядываем его палубу. Внезапно видение корабля исчезает. Перед нами покачивается большая льдина, похожая на айсберг; вероятно, она застряла на мели. В тумане ее ледяные башни и отвесные стены приняли очертания корабля.

Причудливые ледяные торосы проносятся над левым бортом и вскоре скрываются в снежном вихре метелицы. Большие волны постоянно захлестывают вельбот. Выручает обледенелый брезент, примерзший к фальшборту и не пропускающий воды в трюм. Они уже не заливают вельбот. А между тем сила ураганного ветра не ослабевает: Неожиданно в просвете пурги открывается низкий берег, засыпанный снегом. Сильный прибой кипит у берега. Снежная тундра белой лентой тянется по левому борту параллельно нашему курсу. Что случилось с землей?

Горизонт светлеет, и мы видим второй берег — он идет также параллельно нашему курсу, но с правого борта. Кажется, что вельбот плывет по широкой реке. Но скоро оба берега сходятся, оставляя лишь небольшой просвет. Плывем по громадному тундровому озеру, залитому морем.

После водяных гор океана волны здесь кажутся безобидными карликами. Правый берег озера крут, и я веду спасенный вельбот под защиту обрыва. От радости хочется кричать. Пинэтаун приплясывает на баке, размахивая шапкой. С волнением смотрим на близкую землю. Клочок пустынной заснеженной тундры кажется цветущим садом. Прибой все-таки не позволяет пристать к берегу.

Пинэтаун живо сбрасывает штормовой якорь. Над озером снова вьется метелица, и снежная пелена заволакивает высокий берег тундры. Вода в озере не прибывает вероятно, море, затопив тундру, остановилось.

Только теперь чувствуем страшную усталость, ноют руки и плечи, хочется спать. Пинэтаун осторожно приподнимает брезент. Заглядываем в меховой капюшон кухлянки. Девушка крепко спит, положив смуглую щечку на маленькую грязную ладонь.

Откуда принесли волны плот? Почему на ее груди вытатуирован орел? Пинэтаун говорит, что в Западной и Алазейской тундрах никто из коренных жителей не разрисовывает тело татуировкой. Будить девушку не хотим. Разворачиваем спальные мешки, укутываемся в теплые меха и накрываемся обледенелым брезентом. Под шум бури засыпаю чутким, неспокойным сном. Лучи утреннего солнца не могут пронзить туманное облако и, рассеиваясь, окрашивают в розоватый цвет воду и снежную тундру. Высокий берег озера скрывает море.

Прибой грозно шумит вдали. Буря окончилась, воздух свеж и прохладен. Маленькое озеро успокоилось, и мелкая зыбь лениво покачивает вельбот. Разбудил меня громкий голос Пинэтауна. Я выглянул из спального мешка. Брезент висит на мачте, точно просыхающий парус. Устроившись среди груза, Пинэтаун разговаривает с маленькой пассажиркой. Юноша задает вопросы, повторяя их на пяти языках: Вопросы дополняются выразительными жестами.

Но девушка испуганно молчит. Красивые монгольские глаза ее блестят, как черные маслины. Мое появление производит неожиданное впечатление.

Незнакомка бледнеет и съеживается, словно ожидая удара. Может быть, ее испугала моя курчавая борода, отпущенная на Севере. Девушка смотрит на меня большими, влажными от слез глазами. И вдруг, уронив голову на руки, плачет, вздрагивая всем своим тоненьким, худеньким телом. Блестящие черные волосы рассыпаются, свиваясь в кольца. Невольно протягиваю руку и глажу головку плачущей девушки.

Она резко отстраняется и, вскинув голову, смотрит мне прямо в глаза обжигающим, ненавидящим взглядом. Она или не хочет отвечать на вопросы Пинэтауна или не знает языков тундры.

Какая-то тайна окружает это маленькое существо, полное страха и ненависти. Поднимаем якорь и пристаем к илистой отмели у подножия обрыва. Нужно подкрепиться перед походом. Добывать для костра плавник под снегом некогда. Пинэтаун, вытащив примус, принимается разжигать его на корме. Вода в озере оказалась соленой. Пришлось натаять в ведре снег. Скоро под шум примуса весело забурлил кипяток, и Пинэтаун заварил крепкий, ароматный чай.

Наша пассажирка с любопытством разглядывает примус, позабыв о своем страхе. Неужели она никогда не видела примуса? Где живут ее родные? Ураган пригнал плот с севера — со стороны океана. Гостья не пошевелилась; словно не слышит приглашения.

Расстилаю перед ней брезентовую куртку и раскладываю все наши припасы: Лишних кружек у нас нет — пришлось поставить гостье свою кружку, а себе взять миску. Маленькая дикарка оказывается наблюдательной и тотчас замечает перестановку. Она поспешно вытаскивает из-за пазухи деревянную чашечку и ставит перед собой, отодвигая мою большую кружку.

Чашечка искусно выточена ножом из твердого как камень наплыва березового корня и напоминает вещичку, вырезанную из карельской березы. Пинэтаун с удивлением разглядывает точеную чашечку. Девушка схватывает свою чашечку и жадно глотает горячий чай. Но к сахару и хлебу не притрагивается. Она мотнула черноволосой головой, как норовистый олень в упряжке. Юноша наливает ей еще чаю. Вытащив нож, кромсаю гуся на части и кладу перед гостьей самые вкусные кусочки.